До слезы прокуренный вагон
Заблудился в подмосковных фьордах.
Мокнут фонари, кресты, билборды,
Мокнет рейх насупленных ворон.

Рэкхем на коленях. Взгляд упорный
Что-то ищет в вышивке картин,
Где мужчина - лучший из мужчин -
Опускает клад, как рыбу, в волны.

Под вагонных сочленений скрипы,
Сквозь дождем размытое окно
Чудится копье, прислонено
К придорожной желтоглазой липе...

Баламутит реку непогода.
Почему же мне так горячо?
Для кого белеет в темных водах
Нежное русалочье плечо?

XIII.

Английская литература:
"Принцесса влюбилась, зачала без регистрации брака, ей стало стыдно, и она положила младенца в герметичный ларец..."
"Стерна называли вторым Рабле, потому что первым Рабле считали Свифта!"

Философия:
"Кьеркегор так и не состоялся как особь мужского рода..."

С разных лекций:
"Постоянное сексуальное возбуждение так достало людей, что они положили ему специальные ограничения. Так сказал Фрейд."
"По Леви Стросу, все люди делятся на две группы: те, с кем можно, и с кем нельзя."

Проф.: - Всякая трудовая деятельность подразумевает наличие мысли. Вот вы можете представить труд без опоры на мысль?
Студ.: - Да! Курсовая!

Проф.: - Как показали последние генетические исследования, все мы произошли от четырёх пар людей, которые жили в Африке. Как ни странно, в Ковчеге Ноя тоже было четыре пары людей...
Хоровой вопль: - Сестра!!
Грустный голос с галерки: - Так вот почему динозавры вымерли... Они на Ковчег не влезли...

Проф.: - Вот скажите, в наше время ещё встречаются прямоходящие люди?
Студ.: - Да! Спортсмены!
Проф.: - Ну я же про людей...

Проф.: - В сознании ребёнка любой взрослый мужчина - его отец, любая взрослая женщина - мать, и все - его учителя...
С задней парты: - Надо будет ему на экзамене напомнить, что он мой отец.

Болею летом. Рядом прилегла
Химера - мутный взгляд и платье в дырах.
Соскальзывает с плоскости стола
Советский атлас с половиной мира.

Горчит вода, и свет в окне горчит.
От жара тела тает лед простынный.
Топограф, потерявший курс и стыд,
Пересекаю вплавь пустыни

И, пальцем проследя теченья рек,
Границы океанов не наруша,
Тону под Горном - глупый человек,
Меняя вместе с телом - душу.

Фогелю

Отобедав в холмах, деловые шмели
Перепачкали бархат жилетов
В золотистой пыльце, притомились в конце
И уснули в волнах бересклета.

Приходи же скорей, очарованный друг,
Мы накроем соломенной шляпкой
Золотого шмеля, и, тебя веселя,
Загудит он, грозя медной лапкой.

Так забавен он в гневе законном своём -
Бьётся, ищет хоть малую щёлку.
Ну, пора: отпускай. Пусть в безоблачный май
Улетает, жужжа без умолку.

Как беспечно ты рвёшь бересклет на букет,
Осыпая пыльцу в дикоцветье!
Я поймаю тебя, будто в шляпу шмеля,
И опутаю солнечной сетью.

Хоктёнку

Гляди веселее, дочь мельника Мэй,
В Руане нет краше тебя и бойчей,
Сам герцог тебе подарил двух коней.
Танцуй, мой маленький ши.

У Мэй цвета спелой пшеницы коса,
У Мэй зеленей, чем у кошки, глаза.
Её любят черти и ждут небеса.
Танцуй, мой маленький ши.

На солнце блестит серебром башмачок.
Какая беда в том, что омут глубок?
Мэй перебегает прогнивший мосток.
Танцуй, мой маленький ши.

Куда ты спешишь, непутёвая дочь?
В упряжке с волками мчит по лесу ночь,
Беги же отсюда, безумная, прочь.
Танцуй, мой маленький ши.

Заглушит мох оклик и мудрый совет.
Тропа затерялась, луны в небе нет,
Мэй в чащу идёт на мерцающий свет.
Танцуй, мой маленький ши.

У герцога замок, гербы и земля,
Но Мэй не пойдёт за трухлявого пня.
Мэй хочет в мужья одного короля
И быть королевой над ши.

Всё ближе, всё ярче заветный огонь,
Мэй верит, Мэй знает, что это не сон,
Её слепит блеск двух колец и корон.
Танцуй, мой маленький ши.

Из листьев у Мэй подвенечный наряд,
Глаза, остывая, победой горят.
Захочет – не вспомнит дорогу назад.
Танцуй, мой маленький ши.

Печалится колокол в майской тиши,
И мельник последние сыплет гроши
На вечный помин непутёвой души.
Ликуйте, руанские ши!

XII.

Английская литература:
(заметив нацеленную в окно аудитории кинокамеру) "Вас снимают. Примите, пожалуйста, образ Божий."
"Чосер на орле летает в космос, а Сатана с Евой - над землей. Это пониже, как бы на самолете."

Зарубежная литература:
"Но так как это Бальмонт, у него выросли крылья, он взмахнул ими и не ушибся. А потом заключил ее в объятия, как всю жизнь заключал прекрасного Эдгара По."

Русская литература конца XIX века:
"Но потом у Шатова все налаживается. Жена возвращается, ребенок рождается... Правда, не его ребенок..."
"Толстой - это, понимаете ли, слон... В чайной лавке. Перетоптал всех."
"Впоследствие Чехов не раз подчеркнет эту мысль: "Скучно!". Скучно, как третьей парте с конца..."
"Вопрос о том, написал ли Чехов роман, можно соотнести с вопросом, растут ли телеграфные столбы в лунную ночь."
"Что есть революция с точки зрения Второго пришествия? Революция с точки зрения Второго пришествия есть пустячок-с!"

Проф.: - Достоевский любит рембрандтовские тени, вспышки во мраке...
Студ.: - И перебои с электричеством.

Бывает, небо над московской вонью
Дырявит золотистая блесна
И добрая немытая весна
Касается щеки сухой ладонью,
И пахнет "семеренко" город сонный.

Захочется вдруг дом перетряхнуть,
Свалять в клубок кудель подшкафной пыли,
Созвать всех тех, с кем ели соль и пили,
Зеленым чаем зиму помянуть
И полюбить хоть раз не в четверть силы.

Но в мире нет такого человека,
Который бы сказал тебе, как жить,
И стоит пить или не стоит пить,
Когда письмо и дождь идут полвека.
Всю жизнь ищи - не сыщешь человека.

По форточке стекает месяц март.
Глаза и окна тихо закрываю
И никого уже не осуждаю,
И не ищу решений в стопке карт.
Почти не пахнет яблоками март.

Я знаю о тебе такие вещи, которые известны только тени,
Блокноту без обложки или кошке, растекшейся в своей античной лени
По худеньким веснушчатым коленям.
Я знаю о тебе такие вещи!..

Ты любишь небо при любой погоде, мужчин с гитарой и большие горы.
Раз ноги не устали от дороги, моток веревки – повод к новым сборам.
Расстроен папа, но смешны укоры
Влюбленным в небо при любой погоде.

Я жду всегда. В часах с немой кукушкой, под стопкой книг, на коврике у двери.
Ты сердце мне заводишь и уходишь, оставив от немыслимой потери
Вдруг цепенеть, как куклы или звери.
Мы ждем тебя с простуженной кукушкой.

Ты приходи, пожалуйста, скорее. Я коротаю дни до нашей встречи
В беседах с господином Палантином – ты им всегда укутывала плечи.
Твой кот мне намурчал, что Время лечит.
Но кто он – не сказал, а я не смею…
Ох, приходи, пожалуйста, скорее!
Теням так одиноко в зимний вечер.

***
Твое имя впиталось мне в кровь и теперь прорастает
Остролистой лозой на запястье, рябиной во рту.
Я надеюсь, она оправдает мою немоту:
Стариков ни морщины, ни паузы не украшают.

Ты уже не ребенок, еще не натурщица для
Откровенных полотен соседа по летней квартире.
В твоем возрасте лишь любопытство и цифра четыре,
Смех и легкий шлепок по руке: «Раз сказала – нельзя!».

Ворох кружев, подъюбников, ленточки в темной косе,
Две огромные черные скважины, бьющие светом…
Видно, сам Люцифер научил тебя этим ответам!
- Я вам верила, герр, но вы – ах! – вы такой же, как все.

I

Рассвет ступал озябшими босыми
Ступнями по некрашеному дну
Из досок цвета перепрелой тины.
Пришитое к изнанке моря-спальни,
Дно тонко пахло хвоей и смолой.
Вода плескалась в окна - я не слышал.
Я спал и потому не знал, как ты
Идешь бесшумно от тепла постели
К холодной неизвестности проема,
К рассохшейся от времени спирали
Ворчливой лестницы, что больше из приличий
Вздыхает под ногой неощутимой,
Как старики – не злоба, а привычка.

( Read more... )

XI.

Всеобщая история:
«Плагиат – это акт отчаянья!»
«Кромвель родился от отца и матери.»
«Студенты! Давайте заключим пакт о ненападении!»
«Большая часть Речи Посполитой оказалась по ту сторону добра и зла…»
«Не советуем путешествовать от Севильи до Гранады в синем сумраке ночей.»

Проф.: - Почему в Европе во второй половине XVIII века случился демографический взрыв?
Студ.: - Стресс после серии революций снимали.

Проф.: - Если собрать с кактусов много жучков кашинель, можно варить…
Студ.: - Компот!

Русская литература XIX века:
«Там, где европеец почитает-почитает, зевнет да и уснет, русский почитает, возьмет топор и пойдет проверять теорию на практике.»
«К старцу шли не только умудренные опытом и потисканные жизнью…»

Проф.: - Взгляд Достоевского приникает к чему-то субстанциональному, иррациональному…
Студ.: - К батарее.

Философия:
«Европа нам нужна на 20-30 лет, а потом мы повернемся к ней антифасадом.»
«Всегда находились концы, хвосты и прочие конечности, которые не укладывались на прокрустово ложе революционной идеологии!»

Проф.: - За что Адама и Еву изгнали из Рая?
Студ.: - Нефиг было тырить господские яблоки!

Английская литература:
«Чтобы избавить ее от издевательств, брат убивает ее сам, а его убивают люди, специально нанятые для убийства сестры… Сколько наслаждения готовят нам драмы ужасов!»

Зарубежная литература:
«Мать Тереза в абсолютном экстазе… Ангел сверху… Спускается. И все это в металле. Очень ярко и динамично.»
«Лютер был очень страстный! Но педантичный, как всякий немец. В субботу-воскресенье отмаливал все, что не успел замолить за неделю, задним числом – пока в обморок не падал. Страстная натура!»
«И тут в дело подключается Компанейро Иисусе, то есть Ватага Иисуса. Очень развлекательно и прикольно.»
«Это называется не «самозабвенный бред» и «токование»! Это «индивидуальный стиль лектора»!»

Огромное спасибо pure_celsia, которая положила на музыку мое стихотворение "Разговор у садовой калитки"!

Утро августа - тонкий серп мрамора в синем колодце.
Не веранду, а белую палубу нежной волной
Накрывают дразнящие запахи яблок и меда.
Звуки стерты, движения - танец в прозрачной воде,
Нет ни стен, ни ступеней, но только пространство из света.
Переплавлено слово в стихи, а тягучая проза
Обрамляет дыхание жизни, как рама - картину,
И мерцает янтарная крошка на круглых краях.
Ты стоишь на пороге, движение губ различимо
Из глубин виноградного сада, но слова - не слышно.
Охмеляющий, царственный август заменит все звуки
На один долгий взгляд: он полнее и слаще их всех.

Ты похож на героя старинной трагической саги,
Потерявшего память, лишь отнял от гарды ладонь.
Ты приходишь ко мне и подолгу глядишь на огонь -
Не имея для жизни такой, как для битвы, отваги,
Сторонясь в забытьи облетающих липовых крон.

Спи же, мой молодой Нибелунг, и не помни о боли,
Открывающей тайный ларец под четвертым ребром.
Это осень накрыла нас теплым беззвездным зонтом
И лишила рассудка, взамен дав бесстыдную волю
Жить, как птицы живут, не жалея уже ни о чем.

В октябре преступления чести и подвиги кратны.
Рассекая нахмуренный лоб, вьется русая прядь.
На случайной странице открывшись, ложится тетрадь
Под неловкие строки, пишу - и уже непонятно:
Если в легких от нежности тесно, зачем мне дышать?

Если ты ко мне придешь, а меня еще не будет,
Ты, пожалуйста, присядь на скамейку у крыльца.
Закружилась я в делах, чьих-то письмах, чьих-то людях,
Нет меж них ни одного мне знакомого лица.

Я, конечно же, приду, только теплый воздух дрогнет,
Заварю несладкий чай, отнесу поднос во двор –
Уж не знаю, почему, мне тут дышится свободней,
Истончается, как плавный след от кисти, разговор.

Если ты ко мне придешь, а меня уже не будет, -
Под ступеньками ключи, первый в связке, до щелчка.
Это значит, я в беде: или адрес позабуду,
Или просто ждать устану в дверь условного звонка.

Ты теперь хозяин здесь. В этот вечер темно-синий
Все, что видишь, все твое: колокольчик на сосне,
Кресло, чайник и панно, где смешливые дельфины
Трутся круглыми носами в золотящейся волне.

Поживи здесь, осмотрись. Станет вид в окне привычным,
Ты когда-нибудь «мой дом» скажешь будто невзначай,
И тогда-то, в семь часов, припозднившись, как обычно,
Сквозь года и города я приду к тебе на чай.

Соприкоснувшись тихо лбами, рука в руке,
Стоим в огромном снегопаде, и налегке
Проходит мимо, чуть вздыхая, наш старый век:
Горбатый профиль тает, тает за ширмой век.

Твой шарф мои опутал плечи, и по плечу
Мне длить стоп-кадром этот вечер, как я хочу.
Развязан пояс льдов лиловый и голубой.
Кто раньше называл любимой, зовет родной.

Ты весь горишь, ты бледен, звонок, как первый сон.
Мне чудится твой острый облик в шелках знамен,
И с грохотом, как снег, на землю летят ключи.
"Родное сердце, я забыла…" - "Молчи, молчи."

Наверно, всё могло бы быть иначе,
И друга друг почтил в солнцеворот.
Но я тебя люблю, а это значит -
Один из нас отсюда не уйдёт.

Из танцев на паркете и в постели
Предпочитаю самый честный - бой.
Любое пламя - чудо. Мы горели,
Железом обручённые с тобой.

Доспех расколот, сбитое дыханье,
Закатный Рейн - как лента в волосах.
Здесь на весах не чьи-то обещанья,
Здесь честь моя и счастье на весах.

Ты слабое напрасно ищешь место,
Не догадавшись в воду бросить взгляд -
И с днём печальным угасая вместе,
Всё так же светел, яростный мой брат.

Качая утомлённую ладью,
Касается волна руки горячей.
Хоть свят солнцеворот, но я - люблю.
Я не могу иначе.

Из дерева косточки, тонкие, ломкие,
Ключицы – как вёсел размах над рекой.
Ты песнь камышовая, и шёпотом звонкая,
Клонишься - не ломишься всё надо мной.

И в сусальных волнах ржи
Ты держи меня, держи.

Худая, как смерть моя, косами длинная,
Стоишь босиком, притулившись к столбцу.
Кряхтит под ногами веранда старинная,
Тебе её рама, как бусы, к лицу.

Хвойные остры ножи.
Ты держи меня, держи.

Марина и Ася сидят на ступенях,
На ветер зелёный глядят и молчат.
Шитьё на коленях, и кто здесь чьи тени?
Мерцает на дне башмачок, словно клад.

Тихим словом накажи,
Но держи меня, держи.

Я падаю, падают небо с землёю,
И то ли ольха мне, а то ли сестра
Стоит над рекою и машет рукою:
«Куда ты, дурная? Обедать пора!»

Сказка – ложь, но и во лжи...

Я ворую черешню в хозяйском саду,
До оскомины кислые бусины.
Слишком жаркий июль в високосном году;
Брюки мятые; руки искусаны

Комарами и Солнцем - но море влечёт,
Берег в полдень набух сердоликами,
И все бухты, знакомые наперечёт,
Обнажаются пляжами дикими.

Я стою на причале немой и босой.
Тишина стекленеет и плавится.
Если выключить ветер, цикад и прибой,
Ничего к ней уже не прибавится.

Над песками волна, над волнами скала,
Белый парус и профиль Волошина.
Я пишу о тебе, будто ты умерла:
Ни строки – или только хорошее.

Их встреча была неизбежна.
Всё предвещало её: отдалённый раскат грома, разнёсший по тёмному предрассветному небу стаккато тревоги, зловещие блики на бледном кафеле пола, лампа, раскачивающаяся без малейшего порыва ветра… В углах клубился сумрак, вытканные им призрачные полотна дышали предчувствием рокового столкновения…
Беззвучно повернулась дверная ручка, и на пороге возникла тень – как знак судьбы, как карающий меч правосудия.
- Господин Бог?!
- Хоктёнок?!
( Read more... )