Вода чиста и глубока, нежна, как сон, волна,
Река, как синее стекло, мне под ладонь легла,
И на реке, как на стекле, - одно лицо из сна.

– Приляг ко мне, дитя земли, на ласковое дно,
Я полотно сплету тебе из сотни пестрых снов
И подарю подлунный мир, раз мир и сон – одно.

Так тих и светел этот зов, и внятен он без слов,
Теченье подо льдом сильней, чем смертная любовь.
Хозяйка ласковой реки получит свой улов.

И третий нежный поцелуй не нужен: не сбегу.
Растают узкие следы на молодом снегу,
И я забуду о тебе всё, что забыть смогу.

В Потсдаме ночь – и крики птичьих стай.
Не выходи из дома. Спи, читай,
Играй с собой в голландскую рулетку.
Старуха Время шарит по окну,
Ей слаще хлеб и свет в чужом дому -
Не лекарь и не пастырь никому,
Пергаментные руки в темной сетке.

Ты различаешь в шуме ветра бред.
Я рядом, но во сне защиты нет,
Не дотянуться до тебя, мой сокол.
Но пусть слепая мечется гроза,
Когда – ладонь в ладонь, глаза в глаза.
Скулят подбитым зверем тормоза
На улице, за парой мокрых стекол.

Не бойся, я с тобой, и я смогу
В любом обличье и любом кругу
Любого, хоть бы дантевского ада
Найти тебя во ржи – там, за рекой,
Взять за руку и отвести домой.
Не друг, не брат, не муж, ты просто мой.
А больше ничего мне знать не надо.

XIV.

Спецкурс "Мир А. Блока":
"Вокруг лилейного чела ты косу дважды обвила..." Кто нам вспоминается при этих строках? Правильно, Тимошенко."

Экономика:
"Лампочки, в отличие от йогурта, не тухнут! То есть тухнут, но не портятся."
"Возьмем, к примеру, компьютер обыкновенный... Computeris vulgaris."

Эстетика:
"Что же это за бог, если он придерживается политических взглядов? Божеству нельзя состоять в партии!"

Зарубежная литература:
"Иногда драгоценные камни инкрустируются прямо в черепашку, чтоб было красивее. Черепашка от этого подыхает, конечно. Такова связь жизни и искусства!"

Русская литература XX века:
"Идите во тьму кромешную!" - сказали англичане своим каторжникам и выслали их в Австралию. Ну, те и поехали. Какая им разница, где во тьме сидеть?"
"Большевики сильно обиделись на Фаню Каплан и объявили красный террор."
"Керенского очень дамы любили. Но это не единственное его достоинство!"
"Большевики совершенно правильно сделали, что запретили выдавать детям в библиотеках русские сказки. Этому Емеле лень задницу от печи оторвать, он на ней даже за дровами в лес ездит! Ну чему может научить такой тунеядец юного коммуниста?"
"Кто такой дядя Степа? Добрый прекрасный представитель советской власти!"
"Сказки нужно упразднить, потому что там русский дух, там Русью пахнет. Так и написано! Не соответствует идее пролетарского интернационализма."
"Ахматова и Цветаева - навоз! Навоз, на котором выросла будущая культура."
"Тогда стихи было принято писать так: 7 ноября, паровоз, физкультпривет, точка. Мандельштам так не умел. У него ноги разъезжались, как у коровы на льду."

Ты пишешь песни, строишь города
И веришь в то, что делаешь все верно.
Выходишь в продуктовый - навсегда,
Стремишься из ладоней, как вода,
Октябрьские любишь холода
И жгучие крещенские - наверно.

В твоей квартире площадью с рояль
Стоит он сам, стеллаж и раскладушка.
Здесь времени на глупости не жаль,
Здесь в сказках нет намека на мораль,
Здесь закаляют внутреннюю сталь
Беседами и книгой под подушкой.

Настанет день - Она придет ко мне
И спросит, что мне было в мире мило.
Тогда скажу про лампу на окне,
Про руки, обнимавшие во сне,
Про книги, не горевшие в огне,
И про того, кого любила.

Между створок обветренных губ,
Под высоким безоблачным нёбом
Зреет белая ягода слова,
Водяниста, безлика на вкус.
Пётр крутит седеющий ус.

Рот раскрыв, не умею сказать:
Блик на смятой ботинками банке,
Взгляд пятнистой бродячей собаки,
Клён с подкрашенным рыжим каре.
Новый год - по уму - в сентябре.

Часовым ходит сердце в груди,
Бьёт по рёбрам своей колотушкой.
Позвоню, гляну мельком в окошко -
Выдам стуком свой страшный секрет…
Нет тебя. Нет меня. Только свет.

Послушай меня, старуху, беспечная Мэгги!
Если заезжий ирландец украл твое сердце,
А после пошел в таверну, напился пива,
Свалился под стол и разбил его на осколки,
Побереги соль и перец искусных проклятий,
Сходи лучше в кузницу да выкуй новое сердце.

Всего лучше сердце из тонкой блестящей стали,
Чтоб отражало зеленые взгляды завистниц,
Чтобы в нем солнцем горели смелость и гордость,
Чтоб не смолкали в нем веселые песни.
Сердце такое – оружие и украшенье.

Плохо, коли из золота девичье сердце:
Мягче воды оно будет под ловкой рукою,
Перекуют его в цепи, привяжут к лавке,
Будешь глядеть на дорогу да плакать горько.
Ох, и предаст же тебя золотое сердце!

Вовсе беда, если вместо твердого сердца
Бьется в груди высокой белая птица.
Станешь ты долго смотреть в неверное небо,
А ноги сведут тебя сами к обрыву над морем.
Счастья такого врагу пожелать зазорно.

Лучше же, Мэгги, вовсе не верить ирландцам.
Ну, а поверишь – так хоть не давай ему пива!

Фогелю

Снова осень, а осенью птицы встают на крыло.
В свете лампы горит серебро паутины неснятой.
Опускаются в полное влаги и бликов стекло
Водосбор и черника, душистая рута и мята.

Дождь затопит газон, превратив дачу в хлипкий ковчег,
За услуги свои не потребует малой уплаты.
На крыльце щелкнет зонт, и мне самый родной человек
Принесет водосбор, и чернику, и руту, и мяту…

Тихо чайник свистит, на коленях шуршит ноутбук,
Но не верится в новости и календарные даты.
Время взгляд отвело.
Вазы стук.
Невесомый сухой водосбор и примятая мята.

У одного из японских заливов, то ли Жемчужного, то ли Туманного, в северной провинции Мори жила молодая девушка по имени Киоко. Родные называли ее Кьо, как звали жители тех мест южный ветер, пурпурный и ало-золотой. Изредка касался он теплым рукавом рисовых полей – но одного этого касания с лихвой доставало, чтобы зеленые стебли поднимались из воды упругими, как стрелы, и полными сочной силы, как руки и груди невесты в первый лунный месяц.
- Кьо! - звала ее старая мать, выпрямляясь над рисовым ростком, как разгибается после тяжкого ливня хрупкая, иссушенная временем ветвь. - Кьо, не ходи к водопаду, не смотри на каменную воду, не дразни Синего дракона!
- Кьо, кьо, кьо... - повторяли, вздыхая, бледно-зеленые ростки, повторяли прозрачные воды, и их эхо звенело в черепке старого глиняного кувшина, уже многие весны лежавшего в прибрежной тине.
Но Киоко не слышала старой матери, не слышала печального оклика воды и глины. Быстрые ноги в браслетах прозрачных капель уже несли ее к водопаду на окраине деревни. Сорок рассветов и сорок закатов исполнялось в тот день счастью темноглазой Киоко. ( Read more... )

Бывает, что просто плохо, а надо – еще хуже.
Тогда, завязавшись в узел, тяну, чтобы стало туже.
Мокрый комок внутри, опухшее все снаружи.

Мокрый канат дрожит, шершав и солон, как рыба.
Море из неба пьет, из моря жадно пьет глыба.
На гальке ступня вспоминает все ссадины и ушибы.

Камень бесстыдно гол. Прикрытый раз в сутки морем,
В прожилках бесцветной тины, стоит, как солдат в дозоре.
На берегу их десять. Этот – первый в узоре.

Тонет в зимней воде двойник тонконогой птицы.
Смотрит из волн близнец. Дал бы, прошу, напиться,
Ноги омыть, хлебом бы поделиться…
Молчи, говорит, смотри. Такое не повторится.

В метро еще не ходят поезда,
А я уже иду к тебе с приветом,
И в воздухе, спросонья чуть нагретом,
Висит одна на ниточке звезда.

От Дмитровской до Воробьевых гор
Лежат сугробы белого тумана.
Среди их мягких шапочек сметанных
Крадется ветер, как багдадский вор,
Сметая рукавом листву и сор.

В такую рань газетам веры нет,
Прибой подходит к краю тротуара,
И только отблеск дальнего пожара –
Залог тепла, как сотни сотен лет.

Привет тебе, ребенок Стоунвола,
Бунтарский дух, асфальтовый цветок.
Люблю твоей подземки поздний ток,
Дожди и кофе крупного помола.

В тяжелом кофре фотоаппарат
Прикрыл циклопий глаз рифленым веком.
Семидесятый год с начала века
Идет к зиме. Я тяжко болен, брат.

Так давит грудь – ни охнуть, ни вздохнуть,
Ни взгляд поднять. Какое уж там слово.
Не открывай, когда приду я снова.
Опасно, брат. Я справлюсь как-нибудь.

Саше Луки

На крафтовой бумаге рыжий лев
Разинул зев на мальчика в тельняшке,
А тот смеётся и грозит ему
Полупрозрачным пальцем: лёва, лёва.
Зверь вместо рыка изрыгает слово.

За край холста стремится синий мяч,
Несутся вскачь за ним худые ноги.
Пастель – не то, что масло: притяженья
Почти что нет, и ловкая рука
Бьёт шар земной уже издалека.

Так просто. Проще только белый лист,
Не смят и чист. Он спит пока в альбоме.
Художник спит. Во сне растут деревья.
На гриву опускается ладонь,
Легко забыв про львиное «Не тронь».

До слезы прокуренный вагон
Заблудился в подмосковных фьордах.
Мокнут фонари, кресты, билборды,
Мокнет рейх насупленных ворон.

Рэкхем на коленях. Взгляд упорный
Что-то ищет в вышивке картин,
Где мужчина - лучший из мужчин -
Опускает клад, как рыбу, в волны.

Под вагонных сочленений скрипы,
Сквозь дождем размытое окно
Чудится копье, прислонено
К придорожной желтоглазой липе...

Баламутит реку непогода.
Почему же мне так горячо?
Для кого белеет в темных водах
Нежное русалочье плечо?

XIII.

Английская литература:
"Принцесса влюбилась, зачала без регистрации брака, ей стало стыдно, и она положила младенца в герметичный ларец..."
"Стерна называли вторым Рабле, потому что первым Рабле считали Свифта!"

Философия:
"Кьеркегор так и не состоялся как особь мужского рода..."

С разных лекций:
"Постоянное сексуальное возбуждение так достало людей, что они положили ему специальные ограничения. Так сказал Фрейд."
"По Леви Стросу, все люди делятся на две группы: те, с кем можно, и с кем нельзя."

Проф.: - Всякая трудовая деятельность подразумевает наличие мысли. Вот вы можете представить труд без опоры на мысль?
Студ.: - Да! Курсовая!

Проф.: - Как показали последние генетические исследования, все мы произошли от четырёх пар людей, которые жили в Африке. Как ни странно, в Ковчеге Ноя тоже было четыре пары людей...
Хоровой вопль: - Сестра!!
Грустный голос с галерки: - Так вот почему динозавры вымерли... Они на Ковчег не влезли...

Проф.: - Вот скажите, в наше время ещё встречаются прямоходящие люди?
Студ.: - Да! Спортсмены!
Проф.: - Ну я же про людей...

Проф.: - В сознании ребёнка любой взрослый мужчина - его отец, любая взрослая женщина - мать, и все - его учителя...
С задней парты: - Надо будет ему на экзамене напомнить, что он мой отец.

Болею летом. Рядом прилегла
Химера - мутный взгляд и платье в дырах.
Соскальзывает с плоскости стола
Советский атлас с половиной мира.

Горчит вода, и свет в окне горчит.
От жара тела тает лед простынный.
Топограф, потерявший курс и стыд,
Пересекаю вплавь пустыни

И, пальцем проследя теченья рек,
Границы океанов не наруша,
Тону под Горном - глупый человек,
Меняя вместе с телом - душу.

Фогелю

Отобедав в холмах, деловые шмели
Перепачкали бархат жилетов
В золотистой пыльце, притомились в конце
И уснули в волнах бересклета.

Приходи же скорей, очарованный друг,
Мы накроем соломенной шляпкой
Золотого шмеля, и, тебя веселя,
Загудит он, грозя медной лапкой.

Так забавен он в гневе законном своём -
Бьётся, ищет хоть малую щёлку.
Ну, пора: отпускай. Пусть в безоблачный май
Улетает, жужжа без умолку.

Как беспечно ты рвёшь бересклет на букет,
Осыпая пыльцу в дикоцветье!
Я поймаю тебя, будто в шляпу шмеля,
И опутаю солнечной сетью.

Хоктёнку

Гляди веселее, дочь мельника Мэй,
В Руане нет краше тебя и бойчей,
Сам герцог тебе подарил двух коней.
Танцуй, мой маленький ши.

У Мэй цвета спелой пшеницы коса,
У Мэй зеленей, чем у кошки, глаза.
Её любят черти и ждут небеса.
Танцуй, мой маленький ши.

На солнце блестит серебром башмачок.
Какая беда в том, что омут глубок?
Мэй перебегает прогнивший мосток.
Танцуй, мой маленький ши.

Куда ты спешишь, непутёвая дочь?
В упряжке с волками мчит по лесу ночь,
Беги же отсюда, безумная, прочь.
Танцуй, мой маленький ши.

Заглушит мох оклик и мудрый совет.
Тропа затерялась, луны в небе нет,
Мэй в чащу идёт на мерцающий свет.
Танцуй, мой маленький ши.

У герцога замок, гербы и земля,
Но Мэй не пойдёт за трухлявого пня.
Мэй хочет в мужья одного короля
И быть королевой над ши.

Всё ближе, всё ярче заветный огонь,
Мэй верит, Мэй знает, что это не сон,
Её слепит блеск двух колец и корон.
Танцуй, мой маленький ши.

Из листьев у Мэй подвенечный наряд,
Глаза, остывая, победой горят.
Захочет – не вспомнит дорогу назад.
Танцуй, мой маленький ши.

Печалится колокол в майской тиши,
И мельник последние сыплет гроши
На вечный помин непутёвой души.
Ликуйте, руанские ши!

XII.

Английская литература:
(заметив нацеленную в окно аудитории кинокамеру) "Вас снимают. Примите, пожалуйста, образ Божий."
"Чосер на орле летает в космос, а Сатана с Евой - над землей. Это пониже, как бы на самолете."

Зарубежная литература:
"Но так как это Бальмонт, у него выросли крылья, он взмахнул ими и не ушибся. А потом заключил ее в объятия, как всю жизнь заключал прекрасного Эдгара По."

Русская литература конца XIX века:
"Но потом у Шатова все налаживается. Жена возвращается, ребенок рождается... Правда, не его ребенок..."
"Толстой - это, понимаете ли, слон... В чайной лавке. Перетоптал всех."
"Впоследствие Чехов не раз подчеркнет эту мысль: "Скучно!". Скучно, как третьей парте с конца..."
"Вопрос о том, написал ли Чехов роман, можно соотнести с вопросом, растут ли телеграфные столбы в лунную ночь."
"Что есть революция с точки зрения Второго пришествия? Революция с точки зрения Второго пришествия есть пустячок-с!"

Проф.: - Достоевский любит рембрандтовские тени, вспышки во мраке...
Студ.: - И перебои с электричеством.

Бывает, небо над московской вонью
Дырявит золотистая блесна
И добрая немытая весна
Касается щеки сухой ладонью,
И пахнет "семеренко" город сонный.

Захочется вдруг дом перетряхнуть,
Свалять в клубок кудель подшкафной пыли,
Созвать всех тех, с кем ели соль и пили,
Зеленым чаем зиму помянуть
И полюбить хоть раз не в четверть силы.

Но в мире нет такого человека,
Который бы сказал тебе, как жить,
И стоит пить или не стоит пить,
Когда письмо и дождь идут полвека.
Всю жизнь ищи - не сыщешь человека.

По форточке стекает месяц март.
Глаза и окна тихо закрываю
И никого уже не осуждаю,
И не ищу решений в стопке карт.
Почти не пахнет яблоками март.

Я знаю о тебе такие вещи, которые известны только тени,
Блокноту без обложки или кошке, растекшейся в своей античной лени
По худеньким веснушчатым коленям.
Я знаю о тебе такие вещи!..

Ты любишь небо при любой погоде, мужчин с гитарой и большие горы.
Раз ноги не устали от дороги, моток веревки – повод к новым сборам.
Расстроен папа, но смешны укоры
Влюбленным в небо при любой погоде.

Я жду всегда. В часах с немой кукушкой, под стопкой книг, на коврике у двери.
Ты сердце мне заводишь и уходишь, оставив от немыслимой потери
Вдруг цепенеть, как куклы или звери.
Мы ждем тебя с простуженной кукушкой.

Ты приходи, пожалуйста, скорее. Я коротаю дни до нашей встречи
В беседах с господином Палантином – ты им всегда укутывала плечи.
Твой кот мне намурчал, что Время лечит.
Но кто он – не сказал, а я не смею…
Ох, приходи, пожалуйста, скорее!
Теням так одиноко в зимний вечер.