Зима отелилась. Лобастый теленок
С искрящейся шкурой уткнулся мне в ноги
И смотрит доверчиво, будто спросонок,
И лижет со снега молочные соки.

Теленкина мама гуляет по свету,
Верхушек деревьев касается брюхом
Такого же нежного – звездного – цвета
И небо бодает лишаистым ухом.

Закутанный дворник погонит теленка,
Просыплет на землю соленое просо.
Я вместо потерянной мамы ребенка
Поглажу по длинному мягкому носу.

Хоктенку

Ежевика, сирень, звездопады в холмах,
Ветер с моря, прохладный и чистый.
Словно руки в перстнях, это небо в огнях,
И под ним – переливы тин-вистл.

На закате я Солнцу сказал: погоди
Уходить за далекие горы.
И оно навсегда поселилось в груди
Мне на радость, и гордость, и горе.

И теперь, мой куда ни направится шаг,
Узнаю я везде, словно братьев,
Тех, кто носит на сердце тот солнечный знак,
По особенной – солнечной – стати.

Рыжим правнукам Данко всегда по пути.
Если Солнце устанет однажды,
К нам придет кто-то сверху и скажет: свети.
Но решится на это не каждый.

Через ночь городов, через холод и дождь,
Взяв огонь вместо карты и хлеба,
Поведет за собой нас пылающий вождь
К долгожданному новому небу.

1.
написала:

Сколько себя помню, всегда любила

перечитала
подумала
поставила точку


2.
думал – Бог
небывалое сияние

подошел
оказалось – женщина


3.
если ты – это книга
то я ее дочитала
и начинаю перечитывать

прямо сейчас


( Read more... )

Вода чиста и глубока, нежна, как сон, волна,
Река, как синее стекло, мне под ладонь легла,
И на реке, как на стекле, - одно лицо из сна.

– Приляг ко мне, дитя земли, на ласковое дно,
Я полотно сплету тебе из сотни пестрых снов
И подарю подлунный мир, раз мир и сон – одно.

Так тих и светел этот зов, и внятен он без слов,
Теченье подо льдом сильней, чем смертная любовь.
Хозяйка ласковой реки получит свой улов.

И третий нежный поцелуй не нужен: не сбегу.
Растают узкие следы на молодом снегу,
И я забуду о тебе всё, что забыть смогу.

В Потсдаме ночь – и крики птичьих стай.
Не выходи из дома. Спи, читай,
Играй с собой в голландскую рулетку.
Старуха Время шарит по окну,
Ей слаще хлеб и свет в чужом дому -
Не лекарь и не пастырь никому,
Пергаментные руки в темной сетке.

Ты различаешь в шуме ветра бред.
Я рядом, но во сне защиты нет,
Не дотянуться до тебя, мой сокол.
Но пусть слепая мечется гроза,
Когда – ладонь в ладонь, глаза в глаза.
Скулят подбитым зверем тормоза
На улице, за парой мокрых стекол.

Не бойся, я с тобой, и я смогу
В любом обличье и любом кругу
Любого, хоть бы дантевского ада
Найти тебя во ржи – там, за рекой,
Взять за руку и отвести домой.
Не друг, не брат, не муж, ты просто мой.
А больше ничего мне знать не надо.

Ты пишешь песни, строишь города
И веришь в то, что делаешь все верно.
Выходишь в продуктовый - навсегда,
Стремишься из ладоней, как вода,
Октябрьские любишь холода
И жгучие крещенские - наверно.

В твоей квартире площадью с рояль
Стоит он сам, стеллаж и раскладушка.
Здесь времени на глупости не жаль,
Здесь в сказках нет намека на мораль,
Здесь закаляют внутреннюю сталь
Беседами и книгой под подушкой.

Настанет день - Она придет ко мне
И спросит, что мне было в мире мило.
Тогда скажу про лампу на окне,
Про руки, обнимавшие во сне,
Про книги, не горевшие в огне,
И про того, кого любила.

Между створок обветренных губ,
Под высоким безоблачным нёбом
Зреет белая ягода слова,
Водяниста, безлика на вкус.
Пётр крутит седеющий ус.

Рот раскрыв, не умею сказать:
Блик на смятой ботинками банке,
Взгляд пятнистой бродячей собаки,
Клён с подкрашенным рыжим каре.
Новый год - по уму - в сентябре.

Часовым ходит сердце в груди,
Бьёт по рёбрам своей колотушкой.
Позвоню, гляну мельком в окошко -
Выдам стуком свой страшный секрет…
Нет тебя. Нет меня. Только свет.

Послушай меня, старуху, беспечная Мэгги!
Если заезжий ирландец украл твое сердце,
А после пошел в таверну, напился пива,
Свалился под стол и разбил его на осколки,
Побереги соль и перец искусных проклятий,
Сходи лучше в кузницу да выкуй новое сердце.

Всего лучше сердце из тонкой блестящей стали,
Чтоб отражало зеленые взгляды завистниц,
Чтобы в нем солнцем горели смелость и гордость,
Чтоб не смолкали в нем веселые песни.
Сердце такое – оружие и украшенье.

Плохо, коли из золота девичье сердце:
Мягче воды оно будет под ловкой рукою,
Перекуют его в цепи, привяжут к лавке,
Будешь глядеть на дорогу да плакать горько.
Ох, и предаст же тебя золотое сердце!

Вовсе беда, если вместо твердого сердца
Бьется в груди высокой белая птица.
Станешь ты долго смотреть в неверное небо,
А ноги сведут тебя сами к обрыву над морем.
Счастья такого врагу пожелать зазорно.

Лучше же, Мэгги, вовсе не верить ирландцам.
Ну, а поверишь – так хоть не давай ему пива!

Фогелю

Снова осень, а осенью птицы встают на крыло.
В свете лампы горит серебро паутины неснятой.
Опускаются в полное влаги и бликов стекло
Водосбор и черника, душистая рута и мята.

Дождь затопит газон, превратив дачу в хлипкий ковчег,
За услуги свои не потребует малой уплаты.
На крыльце щелкнет зонт, и мне самый родной человек
Принесет водосбор, и чернику, и руту, и мяту…

Тихо чайник свистит, на коленях шуршит ноутбук,
Но не верится в новости и календарные даты.
Время взгляд отвело.
Вазы стук.
Невесомый сухой водосбор и примятая мята.

Бывает, что просто плохо, а надо – еще хуже.
Тогда, завязавшись в узел, тяну, чтобы стало туже.
Мокрый комок внутри, опухшее все снаружи.

Мокрый канат дрожит, шершав и солон, как рыба.
Море из неба пьет, из моря жадно пьет глыба.
На гальке ступня вспоминает все ссадины и ушибы.

Камень бесстыдно гол. Прикрытый раз в сутки морем,
В прожилках бесцветной тины, стоит, как солдат в дозоре.
На берегу их десять. Этот – первый в узоре.

Тонет в зимней воде двойник тонконогой птицы.
Смотрит из волн близнец. Дал бы, прошу, напиться,
Ноги омыть, хлебом бы поделиться…
Молчи, говорит, смотри. Такое не повторится.

В метро еще не ходят поезда,
А я уже иду к тебе с приветом,
И в воздухе, спросонья чуть нагретом,
Висит одна на ниточке звезда.

От Дмитровской до Воробьевых гор
Лежат сугробы белого тумана.
Среди их мягких шапочек сметанных
Крадется ветер, как багдадский вор,
Сметая рукавом листву и сор.

В такую рань газетам веры нет,
Прибой подходит к краю тротуара,
И только отблеск дальнего пожара –
Залог тепла, как сотни сотен лет.

Привет тебе, ребенок Стоунвола,
Бунтарский дух, асфальтовый цветок.
Люблю твоей подземки поздний ток,
Дожди и кофе крупного помола.

В тяжелом кофре фотоаппарат
Прикрыл циклопий глаз рифленым веком.
Семидесятый год с начала века
Идет к зиме. Я тяжко болен, брат.

Так давит грудь – ни охнуть, ни вздохнуть,
Ни взгляд поднять. Какое уж там слово.
Не открывай, когда приду я снова.
Опасно, брат. Я справлюсь как-нибудь.

Саше Луки

На крафтовой бумаге рыжий лев
Разинул зев на мальчика в тельняшке,
А тот смеётся и грозит ему
Полупрозрачным пальцем: лёва, лёва.
Зверь вместо рыка изрыгает слово.

За край холста стремится синий мяч,
Несутся вскачь за ним худые ноги.
Пастель – не то, что масло: притяженья
Почти что нет, и ловкая рука
Бьёт шар земной уже издалека.

Так просто. Проще только белый лист,
Не смят и чист. Он спит пока в альбоме.
Художник спит. Во сне растут деревья.
На гриву опускается ладонь,
Легко забыв про львиное «Не тронь».

До слезы прокуренный вагон
Заблудился в подмосковных фьордах.
Мокнут фонари, кресты, билборды,
Мокнет рейх насупленных ворон.

Рэкхем на коленях. Взгляд упорный
Что-то ищет в вышивке картин,
Где мужчина - лучший из мужчин -
Опускает клад, как рыбу, в волны.

Под вагонных сочленений скрипы,
Сквозь дождем размытое окно
Чудится копье, прислонено
К придорожной желтоглазой липе...

Баламутит реку непогода.
Почему же мне так горячо?
Для кого белеет в темных водах
Нежное русалочье плечо?

Болею летом. Рядом прилегла
Химера - мутный взгляд и платье в дырах.
Соскальзывает с плоскости стола
Советский атлас с половиной мира.

Горчит вода, и свет в окне горчит.
От жара тела тает лед простынный.
Топограф, потерявший курс и стыд,
Пересекаю вплавь пустыни

И, пальцем проследя теченья рек,
Границы океанов не наруша,
Тону под Горном - глупый человек,
Меняя вместе с телом - душу.

Фогелю

Отобедав в холмах, деловые шмели
Перепачкали бархат жилетов
В золотистой пыльце, притомились в конце
И уснули в волнах бересклета.

Приходи же скорей, очарованный друг,
Мы накроем соломенной шляпкой
Золотого шмеля, и, тебя веселя,
Загудит он, грозя медной лапкой.

Так забавен он в гневе законном своём -
Бьётся, ищет хоть малую щёлку.
Ну, пора: отпускай. Пусть в безоблачный май
Улетает, жужжа без умолку.

Как беспечно ты рвёшь бересклет на букет,
Осыпая пыльцу в дикоцветье!
Я поймаю тебя, будто в шляпу шмеля,
И опутаю солнечной сетью.

Хоктёнку

Гляди веселее, дочь мельника Мэй,
В Руане нет краше тебя и бойчей,
Сам герцог тебе подарил двух коней.
Танцуй, мой маленький ши.

У Мэй цвета спелой пшеницы коса,
У Мэй зеленей, чем у кошки, глаза.
Её любят черти и ждут небеса.
Танцуй, мой маленький ши.

На солнце блестит серебром башмачок.
Какая беда в том, что омут глубок?
Мэй перебегает прогнивший мосток.
Танцуй, мой маленький ши.

Куда ты спешишь, непутёвая дочь?
В упряжке с волками мчит по лесу ночь,
Беги же отсюда, безумная, прочь.
Танцуй, мой маленький ши.

Заглушит мох оклик и мудрый совет.
Тропа затерялась, луны в небе нет,
Мэй в чащу идёт на мерцающий свет.
Танцуй, мой маленький ши.

У герцога замок, гербы и земля,
Но Мэй не пойдёт за трухлявого пня.
Мэй хочет в мужья одного короля
И быть королевой над ши.

Всё ближе, всё ярче заветный огонь,
Мэй верит, Мэй знает, что это не сон,
Её слепит блеск двух колец и корон.
Танцуй, мой маленький ши.

Из листьев у Мэй подвенечный наряд,
Глаза, остывая, победой горят.
Захочет – не вспомнит дорогу назад.
Танцуй, мой маленький ши.

Печалится колокол в майской тиши,
И мельник последние сыплет гроши
На вечный помин непутёвой души.
Ликуйте, руанские ши!

Бывает, небо над московской вонью
Дырявит золотистая блесна
И добрая немытая весна
Касается щеки сухой ладонью,
И пахнет "семеренко" город сонный.

Захочется вдруг дом перетряхнуть,
Свалять в клубок кудель подшкафной пыли,
Созвать всех тех, с кем ели соль и пили,
Зеленым чаем зиму помянуть
И полюбить хоть раз не в четверть силы.

Но в мире нет такого человека,
Который бы сказал тебе, как жить,
И стоит пить или не стоит пить,
Когда письмо и дождь идут полвека.
Всю жизнь ищи - не сыщешь человека.

По форточке стекает месяц март.
Глаза и окна тихо закрываю
И никого уже не осуждаю,
И не ищу решений в стопке карт.
Почти не пахнет яблоками март.

Я знаю о тебе такие вещи, которые известны только тени,
Блокноту без обложки или кошке, растекшейся в своей античной лени
По худеньким веснушчатым коленям.
Я знаю о тебе такие вещи!..

Ты любишь небо при любой погоде, мужчин с гитарой и большие горы.
Раз ноги не устали от дороги, моток веревки – повод к новым сборам.
Расстроен папа, но смешны укоры
Влюбленным в небо при любой погоде.

Я жду всегда. В часах с немой кукушкой, под стопкой книг, на коврике у двери.
Ты сердце мне заводишь и уходишь, оставив от немыслимой потери
Вдруг цепенеть, как куклы или звери.
Мы ждем тебя с простуженной кукушкой.

Ты приходи, пожалуйста, скорее. Я коротаю дни до нашей встречи
В беседах с господином Палантином – ты им всегда укутывала плечи.
Твой кот мне намурчал, что Время лечит.
Но кто он – не сказал, а я не смею…
Ох, приходи, пожалуйста, скорее!
Теням так одиноко в зимний вечер.

***
Твое имя впиталось мне в кровь и теперь прорастает
Остролистой лозой на запястье, рябиной во рту.
Я надеюсь, она оправдает мою немоту:
Стариков ни морщины, ни паузы не украшают.

Ты уже не ребенок, еще не натурщица для
Откровенных полотен соседа по летней квартире.
В твоем возрасте лишь любопытство и цифра четыре,
Смех и легкий шлепок по руке: «Раз сказала – нельзя!».

Ворох кружев, подъюбников, ленточки в темной косе,
Две огромные черные скважины, бьющие светом…
Видно, сам Люцифер научил тебя этим ответам!
- Я вам верила, герр, но вы – ах! – вы такой же, как все.